В минувшую субботу Общедоступный театр Мухадина Нагоева открыл сезон премьерой – постановкой пьесы «Стулья» Эжена Ионеско. За пять лет существования театр к театру абсурда, или «антитеатру», как его иногда называют, обращался только Олег Гусейнов, поставивший в 2006 году моноспектакль по пьесе С. Беккета «Последняя лента Креппа». В Нальчике вообще театр абсурда ставят довольно редко, так как произведения сложны для понимания и потому далеко не всегда пользуются успехом у зрителя. Но режиссер Роман Крюков решил рискнуть. О том, как проходила работа над «Стульями» и что в конечном итоге получилось в результате этого эксперимента, мы решили побеседовать с ним самим.

Газета «Нальчик»: Как решились поставить Ионеско?

Роман Крюков: Я давно болею этой пьесой, Мухадин Нагоев – тоже. Спасибо ему, что доверил мне поставить ее. Еще в студенческие годы я очень увлекался символизмом, модернизмом и театром абсурда, поставил в СКГИИ «Последнюю ленту Креппа» Беккета, «Случай в зоопарке» Олби и «Балаганчик» Блока. Хотел поставить «Не боюсь Вирджинии Вульф» и «В ожидании Годо».

ГН: Чем объясняется выбор перевода Сергея Юрского?

Р.К.: В первую очередь, тем, что версия Юрского, которую он поставил сам и где сыграл Старика, основана на его вольном переводе пьесы Ионеско, адаптированной для российского зрителя. Версия Юрского более «театральна» и гуманистична. Если, скажем, сравнить финал в переводе Кожевниковой, то там акценты расставлены несколько иначе. Герои кончают жизнь самоубийством, выбрасываясь из разных (!) окон своего дома в болото, окружающее остров. Это не просто суицид, а апофеоз безнадежности и тотального одиночества. У Юрского же они поднимаются по лестнице – помните, как в фильме Марка Захарова «Тот самый Мюнхгаузен»?

ГН: Можно продолжить ассоциацией с лестницей Святого Иакова…

Р.К.: Согласен, здесь могут быть разные ассоциации.

ГН: У вас финал несколько иной. Герои уходят в… шкаф, в «зазеркалье» - шкаф-то не простой, а старинный, с зеркальной дверцей, которая после ухода героев обращается к зрителю именно этой – зеркальной стороной. В вашей постановке шкаф выполняет функцию входной двери, откуда появляются невидимые персонажи – герои «внутренне пьесы», чьими авторами являются Старик со Старухой. Театр «начинается с вешалки» и ею же заканчивается?

Р.К.: Вполне возможно. Лично у меня шкаф ассоциируется с детством. А детство – это игра. А еще со «скелетом в шкафу», детективом. Помните книгу «Человек играющий»?

ГН: «Homo ludens» Й. Хейзинги?

Р.К.: Да, именно. Так вот, у меня все вокруг этой метафоры «человека играющего» и вертится.

ГН: Вы заговорили о детстве. Ваши персонажи, особенно Старик, сыгранный вами, действительно как будто похожи на сказочных героев. В сущности, и пьесу можно подвести под нарративную формулу «Жили-были старик со старухой…». Это как «И корабль плывет» у Феллини.

Р.К.: Можно и так. Кстати, о Феллини. Когда я работал над образами для пьесы, по ощущению они были как Джинджер и Фред Феллини. Фильм «Джинджер и Фред» - о любви, которая могла быть. Старик со Старухой – это Он и Она на острове.

ГН: Осуществленная мечта всех влюбленных?

Р.К.: Да. Помимо всего, там еще и история Адама и Евы. Помните, в пьесе говорится «ходили без манто» - у меня ассоциации с потерянным раем.

ГН: Раем, который отторгнул героев? Мне кажется, что в роли потерянного рая выступает отчасти Париж. В диалоге героев Париж – «место, которого нет». Вместе с тем, они – влюбленные, прогуливающиеся «под небом Парижа» - «Sur le ciel de Paris marchant des amoureux…».

Р.К.: Прогулки под небом Парижа – это тоже мое, не Юрского. Я взял песню «Под небом Парижа» в исполнении Ива Монтана. Кстати, в 1950 году он дебютировал в фильме «Париж всегда Париж». Фильм был снят за год до того, как Ионеско написал «Стулья».

ГН: В связи с островом, окруженным болотами, хотелось бы вернуться к зеркалу. Лично у меня зеркало ассоциируется с Венецией. И дом окружен водой, до него можно добраться только на лодках – та же зеркальная гладь канала…

Р.К.: Я об этом не подумал.

ГН: А дальше – театр, искусство, «зеркало природы», обращенное к зрителю. Вы понимаете, о чем я?

Р.К.: Да, конечно.

ГН: И это «зеркало» обращено к зрителю – чтобы он увидел в нем себя?

Р.К.: Да. Но не каждый зритель к этому готов: «Я не хочу видеть себя в этом», «Я не такой, я другой». Очень многие воспримут историю буквально, а ее нельзя смотреть как сериал, ведь это пьеса, в которой по определению не может быть готовых выводов. У подростков, в отличие от взрослых, не слишком заштампованное массовой культурой сознание. Один мальчик – то ли шестиклассник, то ли семиклассник – сказал: «Да, я понял». У него спросили: «Что ты понял?» Он ответил: «Старик и Старуха, они уже старенькие, им уходить пора, и эти люди, те, с кем они когда-то встречались в жизни, пришли их проводить или встретить. А Оратор – самый главный». Театр абсурда подразумевает множественность интерпретаций и требует от зрителя большого напряжения и большой работы мысли, даже соавторства.

ГН: Перевод Юрского вышел в тот же год, что и книга Дебора Ги «Общество спектакля» – 1967. Для вас как для художника в этом есть какой-либо знак?

Р.К.: Я верю, что в жизни нет ничего случайного. Поэтому вполне возможно, что таким образом восстанавливается некое равновесие: «обществу спектакля» противопоставляется Театр.

ГН: Театр не как «коллизия» или «сюжет», а как философия?

Р.К.: Пожалуй.

ГН: Выход героев в зрительный зал…

Р.К.: Это наше.

ГН: А Луна – Небесный Фонарь? Звезды?

Р.К.: Тоже наше. Музыку для этой сцены предложила Лена Хамидулина. Она принимала живое участие в создании спектакля. Вообще она изумительный партнер и потрясающая актриса.

ГН: Когда вы «делали февраль», у вас он получился не такой, как у Ионеско.

Р.К.: Да, я добавил лирики и… детства. И мелодия «Jingle Bells», исполняемая на губной гармошке – тоже из детства.

ГН: Получилось очень трогательно… Вы ведь и профессиональный иллюзионист. В спектакле вы применили свое искусство.

Р.К.: Да, это старый, классический фокус «Снежная буря в Китае».

ГН: Вернемся к финалу. У вас образ Оратора (Николай Куцегреев), неожиданно появляющегося в финале, чтобы выразить Идею, которую всю жизнь вынашивает Старик, - явная отсылка к Рене Магритту (господин в шляпе из «Ящика Пандоры»). Он же – безмолвный персонаж, призванный «выразить невыразимое», - вместо бессмыслицы рисует на зеркале знак «бесконечность», что, кстати, зритель воспринял очень восторженно.

Р.К.: Там были еще мужские и женские хромосомы и формула воды, символизирующие вечность бытия. О Магритте я в тот момент не думал, но мой финал более оптимистичный, с этим я согласен. Чем хорош Ионеско, так это тем, что его театр – это как многослойный пирог, и каждому достается тот слой, который он способен воспринять.

Автор: Юлия Бекузарова, газета «Нальчик»