«Тысяча первый роман о детстве»: роман-исследование и исследование романа
В Государственной национальной библиотеке им. Т.К. Мальбахова состоялась презентация книги Н. Полошевской (Смирновой) «Тысяча первый роман о детстве», выпущенной в 2010 году издательством «Эльбрус» и признанной лучшей книгой о Нальчике.

В отделе периодики собрались читатели разных поколений – писатели, художники, ученые, журналисты и общественные деятели, выпускники Кабардино-Балкарского университета разных лет – все, кто знаком с творчеством Натальи Смирновой как незаурядного ученого, профессора литературоведения, а теперь – и как зрелого писателя, автора романа «Тысяча первый роман о детстве».

Писатель и теоретик или писатель-теоретик?

Презентация – это прежде всего встреча автора со своими читателями и возможность услышать то, как его произведение читается, как его творчество влияет на картину мира того, кто открывает книгу. А если читатель с автором лично знаком и знает его по другим произведениям – тоже совершенно уникальным: «Тезаурус Джона Фаулза» (2001), «Жизнь и мнения лорда Байрона, джентльмена» (2001), «Аристос» Генрика Ибсена: Творчество Великого Норвежца на рубеже ХХ-XXI веков» (2004) и многим другим академическим работам, - встреча с ним как с писателем становится интересна вдвойне. Где проходит грань между писателем и теоретиком и можно ли ее выделить по отношению к современной литературе? Вступает ли в конфликт «историческая достоверность» с достоверностью художественной? Какова доля рефлексии повествователя в интерпретации изображаемой эпохи (50-е годы) и города? Эти и другие вопросы стали предметом обсуждения на встрече читателей с автором книги. В роли «председателя собрания» выступила профессор Нина Шогенцукова – коллега Натальи Полошевской и автор предисловия к роману «Тысяча первый роман о детстве».

Об исторической и художественной достоверности

В том, что «Тысяча первый роман о детстве» с детальной точностью передает эпоху, нет никаких сомнений. То поколение читателей, чье детство прошло в 50-е годы, отчетливо помнит ее и испытывает поистине детскую радость при встрече с до боли знакомыми именами и обстоятельствами. По мнению историка, профессора КБГУ Мадины Текуевой роман является «настоящим историческим памятником, по которому можно исследовать эпоху».

В 50-60-е годы в исторической науке произошел решающий поворот от глобальности «великих потрясенй» (войн и революций) к исследованию повседневности. С этой точки зрения роман Н. Полошевской абсолютно достоверен, и его достоверность выходит далеко за пределы «изображения эпохи». Он фактически преодолевает и изображаемое время (50- годы), и географическое пространство (Нальчик). Это преодоление происходит на уровне диалога с литературной традицией. Если присмотреться, в детализации повседневности, в камерности описываемого пространства можно увидеть следы присутствия писателей XVIII века, японских авторов дзуйхицу и многих других, чье творчество, несомненно, оказало влияние на искусство чтения пространства и времени, которое мы видим у повествователя. С одной стороны – взгляд ребенка, с другой – взгляд теоретика – читателя мировой литературы, которая стала частью его сознания и – трансформировалась в нем. И эти два взгляда – ребенка и автора-исследователя – не только не противоречат друг другу, но даже взаимно обусловлены.

Поэтому роман выходит далеко за пределы «здесь и сейчас» и фактически является «текстом-миром», как его определила Н. Шогенцукова. Как пишет Нина Адамовна в своем предисловии к роману: «… история – это не только перевороты и революции, а бытие людей, будничное, но неизмеримо важное. Сегодня это многие поняли. Поэтому столь популярны стали проекты под названием «Человек в повседневности». Здесь пишется главная история, здесь – магистральное течение. И жизнь девочки Тали и кружащегося вокруг нее мальстрема, втягиваясь, встраиваясь вместе с миллиардами иных струй-капель в коловращение водоворота мира, творит большую историю планеты Земля и человечества».

Проблема жанра и становление романа

Трудность в определении жанра художественного произведения – довольно характерная черта современной экспериментальной литературы, поскольку в самом понятии «жанр» заложено представление о неких границах, в то время как экспериментальная литература границы стремится преодолеть. Как и в данном случае. Поэтому тщетны попытки дать какое-то одно определение  роману, соотнести его с определенным – одним – жанром и в то же время плодотворно стремление исследовать роман через его жанровые «акциденции». С одной стороны, произведение имеет все черты романа воспитания: в центре – становление человека, его сознания в соприкосновении с социумом, культурой, историей. С другой стороны, перед нами автобиографический роман, сказка (в типе повествования отчетливо ощущается влияние Андерсена, в гипертекстовом принципе построения повествования – «Тысячи и одной ночи»), роман-исповедь.
Трудность возникает и в определении художественного направления, к которому можно отнести роман. Как отметила литературовед, заведующая кафедрой социальных и гуманитарных дисциплин СКГИИ Людмила Шауцукова, по следованию принципам достоверности и типизации это реализм, по устремленности, поэтизации сверхсознания – романтизм.
  
Поэт и художник Магомед Мокаев обратил внимание на то, как в романе реализуется евангельское «Будьте как дети»: смысловой доминантой является «детство», незамутненное, чистое, правдивое восприятие вещей и явлений, особая логика, которая с годами утрачивается безвозвратно. Поэтому так сильна в романе ностальгия – по «золотому веку», который не столько в пространстве и во времени, сколько в особом состоянии сознания. Быть может, именно поэтому ностальгию испытывают не только живые свидетели эпохи, но даже те, кто в силу своего возраста не мог быть ее свидетелем. Быть может, в этом и заключается смысл чтения – когда ностальгия автора становится твоей…
С уверенностью можно утверждать только одно: перед нами роман в своем становлении, в текучести и изменчивости формы, в бесконечном поиске смыслов и слов – Слова.

Юлия Бекузарова